"Открою маленький секрет: я иногда обращаюсь к греческому языку, чтобы понять славянский. Хотя нам всем говорят, что славянский язык очень близок к русскому" - митр. Иларион Алфеев.
-----------------------
Нынешний церковно-славянский язык наших богослужебных книг произошел из древне-славянского языка в соединении с элементами живого русского наречия. Древне-славянский язык св. Кирилла и Мефодия по корням своим есть язык близко родственный русскому. ... Почти все корни слов и их значения общи у церковно-славянского языка с русским. В этом легко убедиться всякому, кто обратился бы с этой целью к богослужебным книгам. Из общего количества слов, употребленных в самой трудной славянской книге — псалтири — найдется не более 100 слов, нуждающихся в переводе. К ним принадлежат слова: абие, аще, брение, буий, векую, ганание, гобзование, егда и т. п. В это число входят и иностранные слова, оставшиеся в церковно-славянском языке без перевода: онагр, скимен, скрания и т. д.
С другой стороны, если мы обратимся к литературному русскому языку, то увидим также, что литературный русский язык представляет неразделимое сочетание элементов русского наречия с элементами церковно-славянскими. «Говорить о русском языке, как о языке отдельном от церковно-славянского, — никак нельзя».
Если обратимся к народной поэзии, то и здесь мы найдем немало общего с элементами церковно-славянскими, например, в формах кратких прилагательных: злат, бел, горюч, в употреблении звательного падежа: батюшко, в формах вспомогательного глагола: ах ты, гой еси, гой есте, бысть (бысть без памяти), в местоименных формах: мене, ти, в церковно-славянской форме неопределенного наклонения: улыбатися, вытиратися, повытряхнути, крестьянствовати и т. д., в множестве слов, перешедших в народно-поэтическую речь из церкви, например: риза, един, возглаголет, добре, зде, паче и т. д.
Наша современная прозаическая речь буквально пересыпана корнями и формами церковно-славянских слов, например: млекопитающее, млечный путь, прохлада, прозрачный, древесина, древесный, животное. Все эти слова взяты из церковно-славянских: млеко, древо, хлад, зрак, живот.
Славянские слова в русских и русские в славянских так переплелись и образовали вместе «великий, могучий, правдивый, свободный русский язык», что говорить: церковно-славянский язык чужой для нас, — невозможно.
Является ли церковно-славянский язык мертвым, на котором не подобает служить Живому Богу? — Нет. Говорят, что церковно-славянский язык должен считаться мертвым потому, что нет ни одного народа, который говорил бы на нем.
Действительно, на нем не говорит ни один славянский народ, но зато на нём все многомиллионное славянство говорит с Богом, молится, а молитва есть живое общение человека с Богом... Поэтому никак нельзя назвать церковно-славянский язык мертвым. Воздыхание и слезы, которые исторгают слова этого языка из души человека, свидетельствуют о жизни языка, а не о его смерти. Каждый из нас знает, какое действие производят на падшую душу человеческую церковно-славянские слова: «душе моя, душе моя, востани, что спиши? конец приближается и имаши смутитися».
Песнопения Страстной седмицы и Пасхи не звучат ли для нас необыкновенной силой мысли и чувства?
Церковно-славянские песнопения живы и живительны. Они не только живых членов Церкви связуют воедино, но и тех, которые уже умерли для земной жизни. Наши близкие, дорогие умершие предки и наши святые угодники земли русской преп. Антоний и Феодосии, преп. Сергий, преп. Серафим Саровский, свв. угодники земли Сербской: св. Савва, преп. Параскева, св. чудотворцы Болгарские, например, преп. Иоанн Рыльский и множество других православных славянских святых от свв. Кирилла и Мефодия молились на этом же церковно-славянском языке и теми же словами, какими и мы теперь молимся. Этой традицией мы бесконечно дорожим.
Определяя жизнь или смерть языка, надо не забывать, что слово есть выражение мысли. Без идеи слово — пустое звучание.- Если церковно-славянский язык вызывает мысли, будит чувства, значит он живет, а мы уже знаем на опыте, что он и вызывает мысли и будит чувства.
НЕЧЕГО УКАЗЫВАТЬ, ЧТО В ЦЕРКОВНО-СЛАВЯНСКОМ ЯЗЫКЕ МНОГО НЕПОНЯТНЫХ СЛОВ. Непонятных слов и выражений сколько угодно и в современном русском языке, недаром в одном из современных нам журналов заведен отдел: «Почему мы так говорим? например: «турусы на колесах», «бить баклуши», «разорить до тла», «попасть впросак», «НЕСТИ АХИНЕЮ» и т. д.
И современную речь и книгу каждый из нас понимает в меру своего развития и образования. ... Отсюда первая задача по отношению к церковно-славянскому языку: просвещать сознание верующих. Церковные слова будут оживать в слухе и разуме молящихся по мере того, как будет возвышаться религиозное просвещение народных масс... Сила слова — в мысли и чувстве, с ним соединяемых и им вызываемых. Слова сами по себе мертвы и немы, пока мы на них не отзываемся мыслью и чувством. Например, слово: Пасха. Это слово не наше, чужое. Многие затруднятся перевести его, но с ним соединяется масса радостных чувств и определенных идей, которые определяются словами: пасхальные мысли, пасхальные чувства. При таком отношении к слову, нам становится безразличным: русское ли оно, славянское ли оно, или греческое: оно — наше и уничтожению из употребления не подлежит.
Когда указывают на устарелые славянские выражения: «трость изречения», «телесе озлобления» и т. д. в качестве доказательства мертвенности церковно-славянского языка, то что можно сказать, когда, открывая книги, написанные нашими современниками, мы прочтем такие выражения: «Как нерожденных чад зачатки сверлим себе для крика горла пять пальцев, пять лучей в перчатке звезда над елкой простерла». (Пастернак). Таких примеров можно привести бесчисленное множество.
Церковно-славянский язык чрезвычайно подходит к стилю православного богослужения. Что такое стиль? Стиль есть подчинение внешней формы внутренней идее, выражаемой этим внешним.
Богослужение — это целое, элементы которого: чтение, пение, архитектура, иконопись, язык и т. д. служат одной цели — гармонии богослужения. Только с точки зрения соответствия цели православного богослужения в храме должно рассматривать эти элементы, например: в архитектуре церквей мы найдем много лишнего, странного и непонятного. Здесь все не так, как в жилищах для людей, но церковь есть дом Божий, а не жилище человеческое; в ней все подчинено идее Богопочитания и при свете этой идеи мы понимаем, что так и должно быть в архитектуре церкви.
Церковная иконопись — не обычная живопись: в ней много условного, символического и непонятного, опять-таки потому, что она преследует иные цели, чем светская живопись.
Церковная утварь тоже необычна и даже название утвари придуманные другие, например: не посуда, а сосуды. Здесь, в церкви, стол называется престол, стул — седалище и т. д.
А напевы церковные? Гласовые — напевы церковные, они резко различаются от светских, мирских напевов. Русский народ создал для отличия их два слова: песня и песнь. К сожалению, современные композиторы и регенты не всегда понимают это существенное различие.
Святейший Патриарх Алексий в послании к настоятелям гор. Москвы пишет: «Святыми отцами, установившими не только богослужебный чин в храмах, но и их внешний вид и внутреннее устройство, все было продумано, все предусмотрено и устроено для создания особого» настроения молящихся, дабы ничто в храме не оскорбляло ни слуха, ни взора и дабы ничто не отвлекало от устремления к небу и к Богу, к миру горнему, отображением которого должен являться храм Божий».
Отсюда ясно, что и наш язык в богослужении ДОЛЖЕН отличаться от обычного, которым мы говорим дома, на улице, на базаре. Как необычна в храме архитектура, живопись, утварь, напевы, так и язык, на котором возносятся к Богу молитвы, должен быть необычен. Святейший Патриарх Алексий пишет: «Если в просьбах наших к людям, от которых мы ожидаем получить то или иное, мы выдерживаем нужный, часто почтительный и во всяком случае серьезный тон, то почему в прошениях наших к Господу мы дерзаем брать тон дерзновенных и легкомысленных театральных излияний, исключающих всякое благоговение»?
Язык богослужебный должен быть в стиле богослужения. В теории словесности всегда различаются язык и стиль. Под стилем разумеется язык, состоящий из подобранных слов, находящихся в гармонической связи с выражаемой при помощи их идеи, он должен быть в согласии с личностью автора и с особенностями данного времени и народа. Имеются различные стили: есть стиль сказки, есть стиль былин, есть стиль духовных стихов, есть стиль церковного пения. Церковно-славянский язык образует для молитв и песнопений возвышенный стиль. В этом отношении церковно-славянский язык является неисчерпаемым сокровищем.
Все наши великие поэты и художники, когда обращались к творчеству на церковные темы, всегда пользовались церковно-славянским языком. Так поступил гениальный поэт А. С. Пушкин в стихотворениях: «Пророк» и «Великопостная молитва». Эти два произведения написаны А. С. Пушкиным почти сплошь церковно-славянскими словами. Значит А. С. Пушкин считал, что иначе писать не следует. Отношение Пушкина к церковно-славянскому языку — урок для всех сторонников переложения церковно-славянского языка на современный русский. «Речь церковно-славянская возбуждает в русских некоторое благоговение уже самыми своими звуками, хотя понятными, но отличными от ежедневного говора, составляет приличное дополнение торжественности нашей церковной службы.
М. В. Ломоносов давал высокую оценку церковно-славянскому языку и относил его к высокому стилю. Основная мысль М. В. Ломоносова, что идеи горнего порядка должны выражаться и языком горним, возвышенным, а о вещах житейской суеты следует говорить языком дольним, — психологически верна.
Вот пример, как одна и та же вещь звучит в славянском и в современном русском языке. Всем известен ирмос: «Крест начертав Моисей»... В точном русском переводе, изданном в 1914 г. Св. Синодом, он изложен так: «Моисей, начертав жезлом продольную надпись Креста, разделил Чермное море так, что Израиль прошел по нем пешком; ударив же море поперек, против Фараоновых колесниц, он изобразил непобедимое оружие (т. е. Крест) и вновь соединил море. Поэтому, запоем Христу Богу нашему, ибо Он прославился». В этом переводе все понятно, но одобрит ли кто из православных людей употребление этого перевода за богослужением с точки зрения богослужебного стиля? — На славянском языке: «Крест начертав» — поэзия, — в русском переводе — сухая проза. Там — стильный богослужебный язык, здесь — его нет и в помине. Позволим себе привести еще один пример: стихиру на «Слава и ныне» в 'Великий Пяток: «Страшное и преславное таинство днесь действуемо зрится: неосязаемый — удержавается, вяжется разрешали Адама от клятвы; в темнице затворяется, иже бездну затворивый; Пилату предстоит, Емуже трепетом предстоят небесные силы; заушается рукою создания — Создатель; на древо осуждается — судяй живым и мертвым; во гробе заключается — разоритель ада. Иже вся терпяй милосердно и всех спасый от клятвы, незлобиве Господи, слава Тебе».
Какая глубина мысли и чувства! Какая высокая художественная речь! Какие контрасты, антитезы, противоположения, они так и врезаются в сознание: «неосязаемый — удержавается, вяжется — разрешали Адама от клятвы...»
Итак, те обвинения, которые выдвигаются против церковно-славянского языка, как непонятного, значительно преувеличены. Утверждения, что язык церковно-славянский — чужой и мертвый, несправедливы...
http://www.portal-slovo.ru/theology/41388.php
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
.jpg)
